Эвриклея (abuela_ama) wrote,
Эвриклея
abuela_ama

Михаил Пришвин, дневники

10 октября. Простая женщина подошла в трамвае к важной барыне и потрогала ее вуальку на ощупь.
– Вот как они понимают свободу! – сказала барыня.

14 октября. Раз я провел вечер в ресторане в обществе Горького и Шаляпина. Я первый раз тогда видел Шаляпина не в театре. Он был в этот раз нравственно подавлен одной неприятной историей и сидел без всяких украшений, даже без воротничка, белой глыбой над стаканом вина. Кроме Горького и Шаляпина, тут, в кабинете, было человек десять каких-то мне незнакомых, и дамы. Разговор был ничтожный. Вдруг Шаляпин, словно во сне, сказал:
– Не будь этого актерства, жил бы я в Казани, гонял бы голубей.
И пошел, и пошел о голубях, а Горький ему подсказывает, напоминает. И так часа два было о голубях в ресторане, потом у Шаляпина в доме чуть не до рассвета все о Казани, о попах, о купцах, о боге без всяких общих выводов, зато с такой любовью, веселостью. Горький спросил меня после, какое мое впечатление от Шаляпина. Я ответил, что бога видел нашего какого-то, может быть (1 нрзб.) или лесного, но подлинного русского бога. А Горький от моих слов даже прослезился и сказал:
– Подождите, он был еще не в ударе, мы еще вам покажем!
Так у меня сложилось в этот вечер, что Шаляпин для Горького не то чтобы великий народный артист, надежда и утешение, а сама родина, тело ее, бог телесный, видимый. Народник какой-нибудь принимает родину от мужика, славянофил от церкви, Мережковский от Пушкина, а Горький от Шаляпина, не того знаменитого певца, а от человека-бога Шаляпина, этой белой глыбы без всяких выводов, бездумной огромной глыбы, бесконечного подземного пласта драгоценной залежи в степях Скифии.
Из деревни, приехав в город, два месяца ходил я по собраниям, в общественные говорильни, слушал внимательно, что говорят, читал записанное в газетах, накопил гору сказанных и написанных слов, и дух мой, спасаясь от гибели, забился в смертельной тоске. Нет, не теми словами говорим мы и пишем, друзья, товарищи и господа мира сего. Наши слова мертвые камни и песок, поднятые вихрем враждебных, столкнувшихся сил.
Собираю, пишу картину художественную, нижу слово за словом, привычно подбирая их одно к одному, но вот входит хозяин из очереди и говорит мне, рассказывает ужасное. Я бросил художество и хочу писать для газеты, но слова мои будто мертвые камни. И то не нужно, и это не нужно, что же делать?

7 ноября. Движение началось уже с первых дней революции, и победа большевиков была уже тогда предопределена.

11 ноября. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции.

12 ноября. Родина стала насквозь духовной, мы знаем, что это никто не может отнять у нас и разделить, но не ведаем, как воплотится вновь этот дух.

30 декабря. Когда стучусь к Ремизову и прислуга спрашивает,– кто там? – я отвечаю, как условились с Ремизовым, по-киргизски.
– Хабар бар?
Значит, есть новости?
Девушка мне отвечает со смехом:
– Бар!
И я слышу через дверь, как она говорит Ремизову:
– Грач пришел!
Киргизские мои слова почему-то вызывают в ней образ грача и всегда неизменно. Сама же Настя белая, в белом платочке, и притом белоруска. Кто-то сказал ей, что Россия погибает. Сегодня она и передает нам эту новость: Россия погибает. И на вопрос мой киргизский: «Хабар бар?»
– Есть,– отвечает она,– Россия погибает.
– Неправда,– говорим мы ей,– пока с нами Лев Толстой, Пушкин и Достоевский, Россия не погибнет.
– Как,– спрашивает,– Леу?
– Толстой.
– Леу Толстой.
Пушкина тоже заучила с трудом, а Достоевский легко дался: Пушкин, Лев Толстой и Достоевский стали для Насти какой-то мистической троицей.
– Значит, они нами правят?
– Ах, Настя, вот в этом-то и дело, что им не дают власть, вся беда, что не они. Только все-таки они с нами.
Как-то пришел к нам поэт Кузмин, читал стихи, Настя подслушивала, потом спрашивает:
– Это Леу Толстой?
Потом пришел Сологуб, она опять:
– Это Леу Толстой?
Ей очень нравятся стихи, очень!
Как-то на улице против нашего дома собрался народ и оратор говорил народу, что Россия погибнет и будет скоро германской колонией. Тогда Настя в своем белом платочке пробилась через толпу к оратору и остановила его, говоря толпе:
– Не верьте ему, товарищи, пока с нами Леу Толстой, Пушкин и Достоевский, Россия не погибнет.

1917 г.
Tags: Пришвин, любимая_классика, читаю
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments