Эвриклея (abuela_ama) wrote,
Эвриклея
abuela_ama

Categories:

Не моё. Но очень нравится. Цитирую целиком.

Это не со мной. Это ли «не счастье».

Я как-то с детства, когда ко мне пришло знание, что не все люди «хороши и одинаковы», пыталась постичь эту «неодинаковость» Мне со школьных времён было интересно, чем плохи все евреи, чем плохи все арабы, чем плохи все русские. Удовлетворяющих мою пытливую душу ответов, я не получила до сих пор. Я люблю Израиль за девочек, «живущих» на нашем форуме, я люблю Америку за «Пролетая над гнездом кукушки», арабские страны я люблю за красивых людей и красивую музыку, Россию за то, что это Моя Родина. Опять же степень моего отвращения и ненависти будет абсолютна одинакова к убийцам, грабителям, насильникам, вне зависимости от их цвета кожи и вероисповедания.

Так получилось, что прекрасным вчерашним днём муж оставил меня в пользу заливки бетонной крыши на гараже своего друга. Сын «ушёл» к бабушке. И я осталась совершенно одна в практически убранной квартире. Делать мне было нечего и неохота. Жара с утра была больше 30 градусов. Поэтому, я предавалась самому замечательному делу – ела вредную тяжёлую пищу, как то: бутерброды с колбасой, овощами и майонезами, и смотрела вредные передачи, как то: новости.
После первого же выпуска меня охватила паника и шок. Я, знаете, давно по себе замечала, что перестала испытывать чувство сострадания. Такое чистое, как в детстве. Вчера же, наверное, благодаря моему нынешнему положению (а муж настаивает, что благодаря жаре и тяжёлой пище), меня охватило ощущение принадлежности к событиям. Я так живо представила себя, как есть, на месте тех людей.

Например,
лето и жара. И у меня есть сын. И муж. И ещё «вдруг девочка» под сердцем. На балконе сушится бельё. Солнце заливает всю нашу квартиру на втором этаже. И есть у меня в этой квартире 20 кг несвязанной пряжи и целый комод неперешитых тканей. И веду я конкурсы на любимом форуме. И просто общаюсь в Интернете. И всё у меня хорошо. И муж не пьёт, не бьёт и любит, и я люблю, и сын, и целый автопарк машинок.
Нет, оно, конечно уже несколько лет было неспокойно, но куда же деваться-то? Переезжать некуда. Да и здесь дом, работа, садик, обменная карта беременной женщины, пряжи 20 кг и старый карагач шелестит ветками в окна. Муж с утра ушёл то ли на работу (узнать, что с этой работой дальше), то ли к матери, потому что недозвониться ей со вчерашнего вечера. «Абонент не доступен». А у моих «абонент доступен», но трубку не берут. И я волнуюсь сильно. Поэтому он должен заскочить ещё и к ним. Со вчерашнего дня идут эвакуационные автобусы. Но мы успеем сегодня. Или завтра. Или вообще всё это прекратится. С утра нет электричества. На всякий случай я набрала большой таз воды. Тюки я собирать не хочу, потому что это уже всё. Это значит, что мы уезжаем в неизвестность. Я подожду немного. Пойдём, сынок, я почитаю тебе книжку.
Читая книжку, мы засыпаем. Я просыпаюсь от тишины. Суета и крики последних дней куда-то исчезли. Солнце всё также светит в квартиру, карагач также шумит листьями в открытые окна. Но тихо. Я знала, что всё это просто дикий кошмар, что стоит поспать и всё образуется. Я, наверное, опять заснула на спине, и мне нечем было дышать, и приснился кошмар. Вот, рядом посапывает сынок. На лобике выступили капельки пота – жарко ему со мной спать. Горячие мы. В бок меня сильно колет очередная машинка. В животе ворочается кто-то невидимый. Как же хорошо! – Муж! – зову я. Никто не откликается. Наверное не слышит. Придётся вставать. Тогда могу разбудить сына. Но мне же надо рассказать ему про такой жуткий кошмар. Ну, почему он такой тугоухий! – Муж!
- Бу-бух. – что-то упало. Большое. Муж не отзывается. В животе очередной кульбит и я просыпаюсь окончательно.
- Бу-бух. Где-то довольно далеко, что-то падает, что ли. Большое. Или не падает? Я холодею до самых пяток. Сколько же мы спали? Уже все уехали? ГДЕ ЭТОТ ЧЁРТОВ МУЖ!?
- Мама, я уже проснулся. Можно мне уже вставать? Мне приснился страшный сон про железную машину – комбай.
- Мне тоже, сыночка.
- Тебе тоже про комбай?
Наверное, надо собрать всё нужное. Всё, что я смогу унести одна.
Я выглядываю в окно. На улице совершенно пусто. Так, собираем документы, хорошо, что мужнины я ему сразу с утра засунула в карман. МУУУУЖ! Не раскисать, потом. Я звоню, сети нет. Собираем сыновы трусики, колготки, тёплую кофту, куртку и шапку. Себе надо что-то взять, хотя бы бельё. А мужу? Брать?
- И эту мафынку? А куда мы идём?
Действительно, а куда? – Бу-бух – уже гораздо ближе
- Мама! Что это? Комбай?
Вряд ли на площади нас ждёт последний автобус. И эти «бу-бухи», поди, танки какие-нибудь. Я собираю консервы и печенье и конфеты. Наливаю трёхлитровую бутылку воды из таза.
- Взьььььььььбуууух! – рвётся где-то совсем рядом.
- Мама!
- Скручивай зелёное одеяло. Быстрей! Мы идём в подвал.
Пакет с едой и одеждой, сумка с обменной картой, документами и мафынкой, туго свёрнутое тёплое одеяло, сын и «вдруг девочка» под сердцем. Мы сбегаем в подвал. Окна не закрыла! Бельё на баконе! Ключ» ключ от замка подвала!
Замка нет.
- Взьььььььььбуууух!
Мы распахиваем дверь. И совершенно слепые от солнца и темноты закатываемся в подвал.
- Взьььььььььбуууух!
- Дверь придавите. Там бруса кусок. – слышится мужской голос.
Люди! Как хорошо, что кошмары, где я совсем одна брожу по брошенному городу, не сбываются.
Внутри – тёть Света с первого этажа, дед Андрей из квартиры напротив и молодая девчонка сверху с младенцем. Девчонку зовут Аней, младенца, по-видимому, «сынок». Свет идёт от фонаря на батарейках. Мощный фонарь – такие шахтёры на каски одевают. Интересно, кто догадался его захватить (а я даже спички не взяла) и насколько его хватит?
У тёть Светы, лежачая мать. Куда она с ней? По каким дорогам, каким автобусом? Скорая везти отказалась. Тётя Света сидит на перевёрнутом ящике, раскачивается из стороны в сторону и тихонько тянет какую-то заунывную песню. Где сейчас её мама, я не спрашиваю.
Дед Андрей – балагур и пьяница. Он сразу сказал, что не поедет никуда. Он здесь родился, здесь и останется. Да и кому он там нужен, старый. А тут у него ванная есть и портвейна три литра под кроватью.
Аня, как и я, ждёт мужа. С утра он ушёл узнать, что с Аниной сестрой. У неё, так же младенец, и так же, сынок. Они хотели уезжать вместе. Чтобы потом не растеряться. Ведь свой родной человек всегда поможет. Но мужа до сих пор нет. И телефон не работает. А дома собраны тюки. И что хватать, когда начало «бУхать», Аня не знала. Схватила тот, куда пихала памперсы. А там ещё оказались фотоальбомы, да платье её свадебное, да пуховая подушка, подаренная свекровью на свадьбу. А теперь бежать в квартиру страшно очень.
Мы садимся на овощной ящик у стены. Дед открывает какую-то бутылку и предлагает всем «за знакомство». Аня отказывается – она кормит, я отказываюсь практически по той же причине, тётя Света не откликается совсем. – Ээх, одни бабы! - говорит дед и, косясь на моего сына, отпивает прямо из горла.
- Мама, меня грязища кусает. Помой мне попу.
Да, господи, где же я тебя буду мыть?
- Туалет у нас вон в том закутке. – дед направляет луч фонарика вдаль. – Я ведро из дома принёс.
- Спасибо.
- Куришь?
- Нельзя мне – беременная я.
- Ну, как знаешь. У меня тут три пачки болгарских и «Беломор» ещё.
Я достаю из сумки бумажный платочек, мочу его водой из бутылки и мою сына.
Дед уходит курить в какие-то дальние комнаты подвала, тётя Света всё также раскачивается на табуретке, Анин ребёнок начинает истошно орать. Сын берёт из сумки мафынку и играет с ней. Он уже взрослый парень. На следующей неделе ему будет четыре. Он, наверное, понимает, что тут не место капризничать и чего-то требовать. Я достаю из сумки книжку, которую сын брал в детский сад и я потом забирала обратно, направляю луч фонаря на неё и начинаю читать. Книжка «Про то, как слонёнок пошёл учиться». В подвале восцаряется спокойствие. Младенец чмокает мамину грудь, тётя Света перестаёт петь, возвращается кашляющий дед и заново откупоривает бутылку. Я читаю.
- Мама, а скоро комбай уйдёт? – шёпотом спрашивает меня сын. Я делаю перерыв и задумываюсь. «Вжжики» и «бубухи» происходят уже гораздо чаще. Нас иногда даже немного качает, как при землетрясении. Интересно, с какой наибольшей частотой может это происходить? И как далеко от нас всё это «падает»?
- Скоро. Вот поспим мы с тобой. А утром комбайна уже не будет. И мы пойдём домой. У меня бельё там сушится. На балконе. И окна не закрыты. Вдруг дождь пойдёт – ковры замочит. Да надо сготовить что-нибудь – отец придёт.
- А где папа?
-------
Я дочитываю книжку. И решаю, что пора поесть. Хотя. Из всех присутствующих, похоже, только мы с сыном прибыли с едой. И неизвестно, сколько ещё времени нам тут сидеть. И неизвестно, что там наверху в квартирах. Я решаю отложить трапезу, но сын, видимо, прочитав мои мысли, заявляет, что он голоден. Я злюсь на сына и на этих тетёх, которые не позаботились взять самое необходимое. Ну, вот зачем этой дуре свадебное платье? Взяла бы лучше пару буханок хлеба. А мне сына кормить и самой чего-то надо есть. Ведь я не одна. А надо всем, наверняка, предложить.
- У меня тут в подвале ячейка. Там картошка есть и морковка и капуста, соленья всякие – слышится тихий голос тёти Светы. – Замок отвёрткой открывается.
- У меня нож с собой армейский, - говорит дед. Испечь можно в дальней комнате, в следующем подъезде, где я курю.
- Я достаю банку тушёнки. Я не хочу испытывать чувство стыда за свои мысли. Потому что у меня сын, и я должна его спасти. И мои мысли верные. Да.
Я оставляю сына с Аней. Её малыш спит. С моим они рассуждают про то, какая машина «гораздо быстрее». Мы идём с дедом и тёть Светой в её ячейку. Дед светит нам зажигалкой, потому что сыну страшно оставаться без фонаря. Мы набираем картошки и морковки, банку солёной капусты и помидоров и компот и варенье. Идём с дедом в соседний подъезд печь картошку. Он трет о штаны и чистит морковку моему сыну. Я беру у него болгарскую сигарету, закуриваю и реву. Картошка готова. Мы выкатываем её из костра в брошенный деревянный ящик и несём остальным. Дед открывает мою тушёнку, помидоры и компот, Аня достаёт из своего «необходимого» фамильные серебряные чайные ложки. Вкусно. Мою воду мы расходуем сразу же – разбавляем компот, вылив половину банки в «туалет», пьём и моем ребятишек. От Аниного свадебного подъюбника дед отрывает внушительный кусок тюли в качестве фильтра и идёт за водой. Говорит, что горячую уж наверняка можно пить и из подвальных кранов.
На улице всё также «взжикает» и «бубухает». Я читаю книжку «на память» смотря не в неё, а на свет, пробивающийся из-за подвальной двери. Уже скоро стемнеет. Надо укладываться спать. Я вешаю сумку с едой на крюком загнутую железяку у потолка, чтобы не добрались крысы. Все отходы мы относим в соседний подъезд. С тёть Светиного погреба я снимаю одну доску. Стелю на неё полодеяла, ложусь, сына укладываю себе на живот и закрываю сверху вторым полодеялом. Тёть Света всё также сидит на своём ящике. Аня прислонилась к стене, положив между ней и собой свою пуховую подушку. Дед допивает содержимое бутылки и уходит курить. Я пою сыну песенку, а он поёт мне. И мы засыпаем. Я плачу. Тихонько, чтобы никого не разбудить. Я очень хочу разреветься, но знаю, что не должна пугать сына. Всё образуется. Завтра мы выйдем наверх и всё будет, как прежде. А, возможно, надо просто заснуть, и этот кошмар, этот морок исчезнет. Ведь так не может быть. Ведь всё должно быть иначе – целый комод неперешитых тканей, пятак солнца на полу, листья карагача в окна, сын спит, муж рядом, родной, колючий, и в пузе кувыркается, благо места ещё много, «вдруг девочка».
Рядом, «чтобы никого не разбудить» тихонечко плачет Аня.

Грохот железной двери, мечущиеся лучи света. Я хватаю сына и свою сумку из-под головы и бегу в «туалетный закуток». Он обнимает меня ножками и ручонками. Я закрываю ему рот рукой. Голоса. Я не могу разобрать, чего они хотят. Я не могу разобрать, сплю я или нет. Я вижу глаза сына. Они открыты. Но он молчит, а я не убираю руку с его рта. Я как будто оглушена. Всё очень быстро, громко, светло. Тёть Света скручивает моё одеяло, дед снимает пакет с продуктами с крюка.
- Моё! – ору я.
Нас выводят из подвала и садят в вахтовку. Их трое. Молодые совсем. Младше меня. Сын держит пакет с едой, я держу одеяло и сумку. Нас везут куда-то. Тёть Светы с нами нет. Дед курит в форточку, я подхожу к нему и незаметно от сына делаю пару затяжек.
Нас привозят в какой-то дом отдыха. Ещё довольно темно. Но, по-видимому, скоро будет рассвет. Телефон у меня сел, а зарядить негде и я не могу посмотреть, который час.
В комнате ещё очень много кроватей. Нам с сыном дают одну. Половина комнаты храпит, кто-то тихонечко скулит – плачет. Я кладу своё одеяло поверх казённого белья, сумку под голову, пакет с едой и сыновой одеждой между стеной и сыном. Сама умещаюсь с краю. Мне кажется, я схожу с ума. Я очень жду рассвета. Я боюсь заснуть опять.

Мяукает кот. Наверное, кто-то в спешке забыл его в квартире и он теперь орёт с голода и со страха. Звук открываемой двери. Господи, опять! Я вскакиваю, где сын? Муж прямо в обуви подлетает ко мне.
– Что!? Что случилось!? С ребёнком что-то?
- С каким? Где сын!?
- Ты плохо себя чувствуешь!? Тебе кошмар приснился?
- Мууууууужжжжж!
Он садится на диван, затаскивает меня к себе на колени, качает и говорит: «тишь, тииишь, тишь». Я кладу голову ему на плечо, руку на ямочку под ключицей. Муж. Родной. Любимый. Хороший. Рядом. Живой. Сын у бабушки. Я в самой середине страны. В Сибири. В животе «вдруг девочка». На втором канале олимпиада в Пекине. Пятно солнца на полу, шелест листьев карагача. Я рассказываю ему сон и прошу срочно привести домой ребёнка, потому что мы должны быть вместе. Меня охватывает паника оттого, что сына нет рядом. Муж ругается, идёт заваривать мне чай, включает женский гандбол и велит смотреть и рассказывать, что я вижу.
А я не вижу ничего, кроме своего сна. И я боюсь, уже в реале, что сон мой – это не сон. Что сном является как раз женский гандбол и олимпиада в Пекине. И я боюсь проснуться. Боюсь, что какой-нибудь Шота или Лёша, науськанный вездесущей агитацией может подстеречь меня где-нибудь в кустах у общественного туалета этого дома отдыха и забить прикладом в лицо и «вдруг девочку» только потому, что я русская или кавказкой национальности. Боюсь, что сын тогда останется совсем один. Боюсь, что я, не выдержав напряжения и бессилия и страха, могу сама забить какой-нибудь острой деревяшкой какого-нибудь Шоту или Лёшу, только потому, что я его боюсь. Мне очень страшно, что мы это можем сделать друг с другом ради того, чтобы кто-нибудь высокопоставленный в тёплом кабинете с Интернетом и чистой водой в унитазном бачке получил очередной перевод из заокеанского банка. Страшно после совместных игр в песочнице, после совместного запекания картошки в подвале стать зверьми, врагами по желанию одного властолюбивого человека.

(с) Е. Кузнецова 10 Авг. 2008.
Tags: за жЫзнь, любимая_классика, читаю
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments