Эвриклея (abuela_ama) wrote,
Эвриклея
abuela_ama

Categories:

Лев Николаевич

мы тут давеча так хорошо поговорили за Войну и мир, в том числе, всплыла тема строжайшей иерархичности, ранжирования персонажей. Есть совсем голубая кровь -- Болконские, Пьер. Им можно всё. Их чувства и разум тонки на недостижимой для других высоте. Чуть пониже -- Ростовы. В общем, они тоже достойные люди. Чуть-чуть не дотягивают до абсолютной элиты, но хорошим поведением вполне заслуживают быть причислены и наделены всеми плюшками. Воспитанница Ростовых, Соня -- заметно ниже. И сыну Ростовых жениться на ней не рекомендуется не потому, что она бедная. А потому что грубая, кровь у неё не та. Ростову следует думать в сторону очищения крови, поэтому брак с Мари для него -- шанс на праведность и оправдание существования в целом. Соня же захотела непомерно много, замечталась о принце на белом коне и отвергла свою ровню, Долохова. Ай-я-яй. За такое поведение осталась ни с чем.

И я вдруг подумала, что я совсем мало знаю о жизни самого Толстого. Ну, что-то смутно о том, что жена рожала слишком много, плюс брюхатил всех девок крепостных, и было пол-деревни его детей, и он там всяко благоустраивал, занимался образованием и вообще неприлично много времени для барина проводил в деревне... И тут меня озарило)) Ведь он же с упорством маньяка улучшал породу. Живота своего не щадя, что называется. Не считая крестьян за людей -- а так, полуфабрикаты. Чтоб если не они сами, то хоть их внуки-правнуки могли "чувствовать". Могли претендовать на благородство. Ничосе экспериментатор...

Ну и к слову, сохраню тут замечательный разбор одного тонкого момента из Войны и Мира, tataole. Чтоб не потерялся.

Оригинал взят у tataole в ПОСТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ ЛЮБИТЕЛЕЙ ТВОРЧЕСТВА Л.Н. ТОЛСТОГО.

А еще я вечерами иногда слушаю «Войну и мир». Сама я книги предпочитаю потреблять глазами, но так как дома водится некоторое количество граждан, которым не повредит пусть даже такое насильственное столкновение с шедевром русской литературы, то я врубаю запись на полную громкость. Чтеца слышно во всех углах квартиры, а мне остается только бродить дозором, наблюдая за тем, чтобы никто не пытался улизнуть от графа Льва Николаича при помощи наушников.

Надо сказать, что отношение к великому писателю у меня всегда было сложное. Мне при мысли о нем всегда приходил на ум грибоедовский Скалозуб, которого как следует огрели по башке гирей золотого литературного таланта высочайшей пробы.
И мне всегда казалось невероятным – как при таком гигантском, всеобъемлющем кругозоре, при такой нечеловеческой способности пропускать через себя действительность почти во всей ее реальной мощи – можно было приходить к столь ничтожным выводам и столь убогой морали.
Как будто кто-то сочинил сороковую симфонию, а закончил ее победным соло резиновой подушки-пердушки.

Но я сейчас не о своих мировоззренческих разногласиях с графом.
Я о Лизе Болконской.

Слуховое восприятие информации у меня все-таки лучше графического, когда я читаю, я еще бог знает сколько всего от себя понаплету, да понапридумываю, да еще и останусь в полной уверенности, что так там и было написано слово в слово, а слона и не примечу - такого серенького, скромно в углу стоящего.
Уши же у меня пусть глупые, но честные. Поэтому слышат то, что я раньше не замечала.
И только прослушав описание смерти Лизы, я поняла, что там на самом деле произошло – хотя Толстой все описал весьма открыто, учитывая, конечно, его нелюбовь ко всякого рода физиологизмам – их он обычно оставлял допонимать читателю по принципу «умному достаточно».

Княгиня, долго не могущая разродиться, умирает в секунду «со страшным криком», после чего тут же раздается плач младенца. Князь Андрей до этого не мог зайти в комнату, ибо дверь «держали изнутри». Когда он заходит – он видит полумертвую от ужаса акушерку с «трясущимися руками» и доктора с «закатанными рукавами и трясущейся челюстью» . Отец Андрея, старик Болконский в это время находится у себя в комнатах и о приезде сына не знает. Когда они встречаются- отец рыдает на груди у сына не радостно (ведь он полагал Андрея погибшим!), но виновато. (Вспомним, что при жизни Лизы он относился к ней с брезгливым презрением и считал, что его сын погубил себя браком с ней).
Видя умершую невестку, старик «сердито отворачивается».

Во время крещения ребенка старый Болконский, ставший крестным отцом своего внука, несет его вокруг купели «вздрагивая и боясь уронить»
После чего отец и сын разительно меняются- отец ожесточается, он из самодура, не лишенного добросердечия, превращается в монстра, так что сыну приходится находиться при нем – мешать папе вешать в ярости писарей, укравших сапоги и вообще стоять на пути его превращения в откровенного садиста.

Сам сын запирается от света, моментально стареет, испытывает бесконечное чувство вины перед когда-то нелюбимой покойной женой и трясется над ребенком так, как и современные папаши не трясутся: лично простаивает ночь перед его кроваткой во время детской простуды и готовит микстуру дрожащими руками.
И постоянно перед его мысленным взором стоит облик жены, удивленно смотрящей на него и вопрошающей «Ах, что вы со мной сделали?»

Так что же сделали с Лизой Болконской?
Толстой описал совершенно понятную каждому современному ему читателю ситуацию. Ту самую, традиционную – когда врач выходил к мужу и спрашивал: кого будем спасать?
Ибо при тогдашнем развитии медицины было всего два возможных выхода.
Либо умертвлялся плод и по частям доставался из тела матери.
Либо проводилось кесарево сечение – женщину взрезали, та моментально умирала от кровопотери и болевого шока, но ребенок чаще всего выживал – ибо разрез делали не такой крохотный, как при современном кесаревом, а широкий , мгновенно убивающий мать, но позволяющий легко извлечь ребенка.
И надо сказать, что решение о кесаревом сечении в такой ситуации – было событием из ряда вон выходящим и вполне чудовищным. Стоит вспомнить, что слухи о том, что именно таким образом был рожден единственный сын Генриха Восьмого, передавались исключительно шепотом, смерть Джейн Сеймур официально была объявлена «естественной», ибо объявить народу правду было бы невозможно – подданные сочли бы короля чудовищем.

А теперь вспомним, в каком положении были Болконские к моменту лизиных родов. Андрей был сочтен мертвым – и появился он в доме нежданный, буквально за несколько минут до того, как умерла его жена. Лиза переносила беременность тяжело, акушерка и близкие заранее ждали трудных родов, и они и оказались трудными.
Ребенок – это единственный наследник старого князя и, возможно, всего рода Болконских – других сыновей у князя нет, Андрея он считает погибшим.
Конечно, желание спасти в таком положении наследника и единственную память о единственном сыне для князя – совершенно естественно. И решение должен был принимать он, как мужчина, опекающий в этот момент эту женщину и полновластный хозяин всего, что находилось на его земле.
Старый князь прячется ото всех в своей комнате, доктору, видимо, еще в письме были даны соответствующие наставления и даже приезд Андрея не успевает ничего изменить , доктор, напуганный старый князем, видимо, не посмел ослушаться его инструкций. Тем более, что закон никак не мешал ему их выполнить – напротив, кесарево сечение для умирающих женщин было разрешено и даже обязательно, и только на совести доктора было - признать тяжелую роженицу умирающей или нет.

Ну ладно, теперь мне хотя бы стали понятны странности в поведении обоих Болконских после смерти Лизы, которые до сих пор казались мне несколько необъяснимыми. А вот если они оба считали себя убийцами женщины , которая «всех вас любила и никому дурного не делала», всё становится на свои места.
Tags: за жЫзнь, любимая_классика, читаю
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments